Бытие и безумие [и драконы] - Алиен Уриэль

Иногда смерть – это «развоплощение», иногда наоборот, и именно в смерти обретаются плоть и кровь.

В современной медицине выделили отдельную дисциплину, «науку о смерти», – танатологию, и здесь написаны сотни томов и тысячи статей.

Почему-то считается, что у смерти есть две универсальные характеристики: несомненность и неопределенность, и этим она снова похожа на безумие. Но мы-то знаем, что наша смерть уникальна. Она не будет похожа ни на какую другую. Она придет в легком белом платье, возьмет нас за руку и отведет в страну Нигде.

Смерть не вызывает страха. Она вызывает ужас [см. «Безумие и ужас»], и по его появлению можно судить о том, как близко от нас смерть гуляет в данную минуту. И когда она гуляет, ее не интересует ничто и никто, даже ты!

I.IV.S-1.22/23. Фрустрированный Тинейджер [Суб-личности – 10]

(1)

Он очень неуверен в себе. Он чувствует, что мир к нему враждебен. В любой компании сверстников он – белая ворона, «задрот-ботан». У него тяжелый комплекс неполноценности и, как компенсация, – мания величия. Он нередко чувствует себя «избранным», он не «такой как все». Он часть безответно влюбляется, очень из-за этого страдает, и склонен к суицидальным мыслям. Он бывает сильно раздражен и может проявлять неспровоцированную агрессию, которая им овладевает; и он боится ее.

(2)

Ему примерно 15–16 лет. Его интересует эротическая сторона жизни, но он ее очень боится. Он погружен в фантазии и плохо дружит с реальностью. Он пытается писать стихи, но они очень детские, вторичные и повторяют мотивы его любимых поэтов. Он до сих пор читает сказки Гофмана и популярные книги по психологии типа Эрика Берна и Ирвина Ялома.

(3)

Он гиперчувствителен. Он страдает от любой критики в свой адрес и от любой несправедливости. У него будто нет кожи, его чувствительность болезненна. Он не знает, чем может быть полезен себе, другим и этому миру. Он может легко заплакать от обиды и сам себя за это ненавидит, ибо «мальчикам плакать нельзя». Он недоволен миром, но не чувствует в себе сил его изменить.

I.IV.23. Безумие и понедельник

Понедельник начинается в субботу. Точнее, в пятницу вечером, с началом шаббата. И в этом есть серьезный вызов традициям.

Впрочем, в НИИ ЧАВО уже давно научились управлять днями недели, и если вокруг суббота, то у них – четверг, пятница или понедельник.

Понедельник – самый безумный день. Кажется, что все, кто ждал неделю, месяц, год или столетие, вдруг оживляются и решают начать новые дела именно в этот понедельник. Поэтому понедельник часто проседает под тяжестью навалившихся забот [см. «Безумие и забота»] и с трудом выпрямляется к полуночи.

Понедельник, как голограмма, содержит информацию обо всей предстоящей неделе, и когда мы научимся расшифровывать ее, наша жизнь станет значительно более предсказуемой.

В некоторых культурах случались попытки полностью отменить понедельники, но это привело к такому искривлению пространственно-временного континуума, что пришлось отменить эту отмену, чтобы люди могли хоть как-то переплывать бурный поток, отделяющий воскресенье от вторника.

Понедельник находится «ниже» остальных дней недели, и потому в него затекают проблемы всей недели и могут оставаться надолго, образуя лужи и маленькие болотца.

I.IV.24. Безумие и обесценивание

Люди с серьезными психическими расстройствами и расстройствами личности часто сталкиваются с тремя основными типами обесценивания.

1. Обесценивание самого расстройства.

«Ну ты же рассуждаешь вполне обычно, нормально. Что-то мы не видим никаких признаков заболевания. Ты просто сам себя накручиваешь. На самом деле ты такой же, как мы».

Но это не так. Мы действительно часто видим мир совсем иначе, чем «нормальные люди» [см. «Безумие и норма»]. И это не всегда легко заметить, особенно в состоянии ремиссии. И когда говорят: «Надо просто взять себя в руки, научиться трезво мыслить!» – можно только ответить, что многие расстройства плохо лечатся в обычном смысле, и все, что реально сделать, – это научиться с этим жить безопасно для себя и для других. Многие ментальные расстройства не похожи на грипп, которым переболел, вылечился – и можно о нем забыть.

2. Обесценивание всех позитивных действий.

«Ты шизик, и все, что когда-либо делал и создавал, было частью твоего бреда. Так что все пропитано твоим заболеванием, и, следовательно, не имеет никакой ценности».

Но мне кажется, что дела людей с ментальными расстройствами ценны не меньше, чем дела других, – хотя бы в той области, где они конструктивны и пересекаются с миром «обычных» людей [см. «Безумие и миры»].

3. Обесценивание потребностей.

«Мы, нормальные люди, знаем, что тебе надо, и как тебе будет лучше».

Если вы не являетесь специалистами, то даже если у вас есть какие-то схожие симптомы, – то не знаете. И потому постарайтесь хотя бы услышать.

I.IV.25. Безумие и диалог

Диалог с безумцем возможен только «поверх» безумия или «под» безумием, ибо оно является фильтром для прямого контакта.

Диалог, выстраиваемый «под» безумием, всегда связан не столько с Хаосом, сколько с деструктивным Хтоном, и потому чрезвычайно опасен. Посвященные в древние мистерии (прежде всего – Элевсинские) умели вести такой диалог без серьезного вреда для себя. Остальных он разрушал, и они разлагались на плесень и липовый мед.

Диалог, возникающий «поверх» безумия, невероятно сложен и требует способности общаться на гипер-абстрактном уровне. Но при этом он безопасен для «нормальных» [см. «Безумие и норма»] людей, даже если из него мало что получается. Что касается безумцев, для них опасен любой диалог, но при этом он может помогать избавляться от многих психотических симптомов.

Возможен еще диалог с использованием «философского зеркала» (термин, введенный Катериной Шмидт), когда диалог выстраивается по схеме треугольников, где третьим углом каждый раз является зеркало, отражающее в нужном направлении речи участников.

I.IV.26. Безумие и возвращение

Они всегда возвращаются. И не только они. «Возвращаются все, кроме лучших друзей…»

Мы тоже всегда возвращаемся. И всегда – на место преступления. То есть то место, где мы переступили черту и сделали очередной выбор. Эти места отмечены обелисками, обычно – черными, чтобы нам было легче находить их.

Любое возвращение является элементом вечного возвращения. Оно – часть цикла, который не могут разорвать ни разум, ни безумие. И если, чтобы легче засыпать, мы научились считать верблюдов, львов и детей, то нам легче будет возвращаться и в самые драматические точки нашего и чужого прошлого.

Возвращаясь, мы каждый раз коренным образом меняем ситуацию, к которой мы вроде бы вернулись, – так каждый акт припоминания меняет содержание памяти [см. «Безумие и память»].

А наличие безумия меняет эти ситуации до неузнаваемости. Ибо все, что будет, уже когда-то было, но было совсем не так, как оно «было» в прошлый раз.

Наше возвращение неизбежно, и оно же – невозможно, поэтому можно не думать об эффекте бабочки, но всегда следует помнить об эффекте Единорога [см. «Безумие и Единорог»].

I.IV.S-2.26/27. Воин Исчезнувшего ордена [Суб-личности – 11]

(1)

Ему не хватает побед и славы. Но не столько славы, сколько реальных побед. Он считает себя воином одного из древних орденов, ныне исчезнувшего, чьей целью была защита слабых и несправедливо обиженных